Солнце русской драматургии: Где я, там и центр мира!
Всю прошлую неделю в тюменском молодежном театре "Ангажемент" репетировал замечательный режиссер, заслуженный деятель искусств России, лауреат международной премии имени Станиславского, к тому же "солнце русской драматургии" Николай Коляда. Всю прошлую неделю в тюменском молодежном театре "Ангажемент" репетировал замечательный режиссер, заслуженный деятель искусств России, лауреат международной премии имени Станиславского, к тому же "солнце русской драматургии" Николай Коляда.
Временно за него репетирует ученик Александр Сысоев, пока "Коляда-театр" вместе с начальником колесит по фестивалям и гастролям. Но до премьеры, назначенной на конец октября, Коляда приедет и еще с недельку поработает с тюменскими актерами.
После одной из первых репетиций на встречу с Николаем Владимировичем пришли студенты академии искусств и культуры. Они посмотрели часть репетиции, а потом Коляда приготовился отвечать на их вопросы. Правда, спрашивала все больше руководитель режиссерского отделения академии искусств и культуры Марина Жабровец. Пару вопросов удалось вставить и корреспонденту "Вслух.ру".
- Был период, когда большое место в вашем творчестве занимала женская тема, вы чувствуете и понимаете ее поразительно тонко. Чем это вызвано? Верно ли, что сейчас вы от этой темы отошли?
— Я бы так не сказал. Моя последняя пьеса "Старая зайчиха", ее Галина Волчек поставила в театре "Современник" с Дорошиной и Гафтом, — это актерская история, может, перепевы каких-то старых пьес, а может, добавление чего-то нового, но женская тема остается, она все равно главная. Потому что мужчины более закрыты, а женщина на сцене быстрее может заплакать, проявить какие-то эмоции, быть яркой в проявлении своих чувств, переодеваться… Для театра это очень важно — она может своей эмоцией завести зрительный зал, заставить его плакать.
- То есть, когда вы берете женскую тему, вы думаете о театре?
— Наверное. Да. Через женщину, ее характер, эмоции можно больше выразить того, что ты чувствуешь как мужчина. Это же и не мной придумано. Знаковых женских ролей в театре больше: леди Макбет, Раневская, Бланш Дюбуа и так далее. Понятно, есть Гамлет, есть Отелло и все прочие… Вообще, мне трудно смотреть на свои пьесы сверху, изучать. Хотя несколько дипломов и магистерских диссертаций за границей написаны: "Женская тема в произведениях Коляды". Я читаю с большим интересом, но у меня ощущение, что это все не про меня. Я очень иронично отношусь к тому, что делаю, даром что называю себя в шутку — это шутка была! — солнцем русской драматургии.
Я однажды говорю Кравцеву Володе, художнику, мы с ним много вместе сделали: "Я буду СРД!" — "Чего это такое?" — "Солнце русской драматургии". — "Ладно, а я буду ДСРД". — "А это что?" — "Друг солнца русской драматургии". И мы ржали, умирали: СРД, ДСРД… Потом я, видно, ляпнул в каком-то интервью. Московские критики сразу: "Коляда сошел с ума, называет себя солнцем русской драматургии!".
Да какое я, на хрен, солнце? Я что, Чехова не читал? Или Уильямса не читал? Я вообще-то образованный человек, знаю, что существуют недостижимые вершины, до которых мне в жизни не доползти. Так что расчленять свое творчество по периодам — нет такого… Я написал 93 пьесы, за что-то совсем не стыдно, но много и барахла написал. Права была Раневская: "Деньги уходят, позор остается". Надо было деньги зарабатывать. Все мои пьесы ставили в начале 1990-х, я писал по шесть пьес в год, торопился. Думал: "Про что я не писал? Ага, про свадьбу не писал… Про что я не писал? Поминки… Про что я не писал — провожают в армию". Должно быть исходное событие, тема, понятная каждому, нормальная бытовая ситуация.
- А режиссурой вы занялись, потому что не видите, кто лучше может поставить? — Я поставил свой первый спектакль в 94-м году, он потом много лет шел. Проходил в Екатеринбурге фестиваль "Коляда-Plays", на который и немцы, и Виктюк, и театр им. Маяковского, Арцибашев, Ахеджакова привезли 18 спектаклей по моим пьесам. Театр драмы был учредителем и тоже что-то должен был представить на фестиваль. Там работал один режиссер, который решил поставить "Америка России подарила пароход" так, чтобы главную героиню играли шесть разных актрис. Я себе представил этот кошмар — шесть баб ходят из кулисы в кулису… А там бытовая пьеса о том, как юный мальчишка влюбился в женщину старше себя. О том, как любовь может соединить несоединимое. Я тогда сказал — может, я сам поставлю?
Взял "Полонез Огинского", два месяца мы репетировали с Таней Малягиной — замечательная артистка, уехала сейчас в Петербург. Ночами репетировали, включали свет на сцене, музыку, приносили детские свои игрушки. Говорили, сидели на полу, молчали, ходили, пили чай, ели колбасу и долго-долго, подробно репетировали. Спектакль стал лучшим на фестивале. Ахеджакова до сих пор вспоминает, какой был спектакль! И как-то все это мне понравилось, окрылило. Я поставил в театре драмы десять спектаклей. "Канотье", "Корабль дураков" — 120 квадратных метров воды на сцене, актеры ходили по воде, невероятно красиво, смешно, остроумно, художник замечательный Володя Кравцев, поставил "Куриную слепоту", "Русскую народную почту" Олега Богаева, "Уйди, уйди", "Ромео и Джульетту", который получил "Золотую маску". Потом в "Современнике" поставил "Селестину" и "Уйди, уйди" с Ахеджаковой, Гафтом и Яковлевой. В Эссене поставил "Полонез Огинского". Потом я разругался с директором театра драмы. Творить можно, когда на тебя смотрят с любовью, а когда шпыняют, когда 15 актеров со мной репетируют, а остальные не здороваются, когда после каждого удачного спектакля приходится все заново доказывать: "Так не надо, надо так. А почему ты сделал такое распределение ролей? Не так надо на Ромео и Джульетту", Ягодин маленький, а Джульетта большая, они же должны быть красивые". Кто сказал, что они должны быть одинаковые и красивые? Она, я думал, должна его на руках держать, как ребенка своего, любить его, жалеть. И это должны быть хорошие артисты, прежде всего. "Купите мне спички, — прошу, — длинные шведские". — "В то время спичек не было". Да кто вам сказал, что не было, я создаю художественный мир, в котором все, все что угодно может быть! Кончилось тем, что я создал свой театр, в нем работает около 50 человек, 24 актера. Кому-то нравится, кому-то нет. Но я сам хозяин. Надо мне что — сам поехал, купил всякого барахла, привез, выкинул на сцену: балуйтесь, артисты, мама ушла на работу. Надевайте на себя, бегайте, красьте помадой морду, балуйтесь, балуйтесь! Если в артисте не умер ребенок, из этого баловства рождается театр.
…Либо он не заводит своим баловством. Ходит страдает: "Пысматрите-е! Мама идет по саду в белом платье! Это она!..". Да плевать мне на то, что вы тут страдаете в своих париках, костюмах, нос приклеенный… Меня должно затянуть. Я должен радоваться вместе с вами, переживать, поверить в происходящее, подумать. И заплакать.
Театр существует только для этого: в первом действии зритель должен посмеяться, а во втором зарыдать, над собою зарыдать. Иначе зачем ходить в театр? Со-зер-цать? Смотреть на красивые декорации? Какая разница — красивые декорации или некрасивые. Постели коврик, вот тебе и театр. Душа артиста, огонек, который есть у него в сердце, что-то, настоящее — только это может создать театр.
- Николай Владимирович, чего вы ждете от актера: чтобы он сам что-то творил, понимал своего героя или чтоб он был техничным инструментом, который режиссер может передвигать на сцене, создавая свой художественный мир?
— Актер должен быть очень техничным. К сожалению, наш театральный институт не дает основ профессии — это беда. Всех, которые приходят, приходится переучивать. К сожалению, артисты не видят дальше своего носа. Их кругозор вот таку-сень-кий (рисует воздухе у себя перед носом крошечный прямоугольник. — И. П.). Они зациклены на себе: "Я — гений среди удобрений". И это у всех так — у артистов в театре "Ангажемент" и у артистов в шадринском театре, и у Валентина Иосифовича Гафта. Потому что это — болезнь, это диагноз, а не профессия….
Когда они говорят: "Я кое-что дома набросал, принес". — "Спасибо, до свиданья!". Потому что я знаю, откуда это. Это пошло, глупо, неинтересно, не смешно, и этого не надо. Для меня очень важно: я даю что-то артисту, он хватает это, в секунду присваивает, делает это своим и добавляет еще что-то свое. Это умеют делать единицы. У меня в театре это умеет делать Ягодин — потрясающий актер.
Но я люблю этих сукиных детей. Ведь что бы мы с художником ни придумали, это они скажут. Они заплачут, засмеются и зрителя заставят плакать. Поэтому их надо любить, кормить, звания им давать. Ну, что они любят, то им и надо давать.
- Были ли у вас все-таки плодотворные отношения с режиссером, который бы открыл в пьесах даже то, что вы, может, сами не подозревали?
— Я так могу сказать: мне очень повезло. Мои пьесы ставили Фокин, Арцибашев, Виктюк, Волчек… Я очень люблю их всех. Но, к сожалению, все, что они делали, имело к ним отношение, но не к моей пьесе. Пьесы открывались деревянным ключом, а не золотым. 17 лет шла пьеса "Мурлин Мурло" в театре "Современник" при зале 800 мест, битком забитом! Радоваться, хвастаться можно. Но, к сожалению, пьеса прочитана неправильно. Роман Григорьич поставил спектакль "Рогатка", который они возили в Австралию, в Израиль, в Америку. Там пьеса про то, как встретились два человека, полюбили друг друга, ничего не получилось и человек погиб. Покончил жизнь самоубийством. У Роман Григорьича Виктюка это все красиво-красиво… В финале появляются качели, на которых они под Фреди Меркьюри "Шоу маст гоу" — лай-ла-ла (напевает что-то похожее, а потом уже и откровенно похожее на вальс Свиридова, который звучит в "Птице Феникс". — И.П.) качаются-качаются. Покачались, выходит Виктюк в красном пиджаке, выскакивают артисты полуголые, кланяются и отбегают… и зал: "Браво! Браво!".
А я сижу в ужасе: он только что покончил жизнь самоубийством. Какое браво? Какие фредимеркури? Какие танцы, какие шманцы? Вы про что?! Человек маленький, ничтожный, но он погиб только что. Вы про что рассказываете-то? Аля-ля-ля, аля-ля-ля — они качаются, качаются… Спасибааа! В сберкассу пойду, деньги получу, но ко мне это не имеет никакого отношения.
Как же вы Александру доверите часть репетиций этим спектаклем, если вы не доверяете другим режиссерам? — Александр Юрьевич Сысоев (представляет сидящего рядом. — И.П.). Он уже три года работает в "Коляда-театре", достаточно много сыграл, поставил свой спектакль. Мы ведь становимся одной крови! У нас одинаковое понимание, мы смотрим в одном направлении… Актеры, которые пришли ко мне из разных театров, были разных школ, разного направления. Но сейчас, когда я в зрительном зале сижу и делаю так (крутит руками. — И.П.), все понимают: "Быстрее!", или я (хлопает бешено. — И.П.) — все понимают, что надо делать. Мне уже не надо выходить, как здесь, на сцену, чтобы объяснять, что такое акцент, что такое реприза, что такое гэг. Все понимают друг друга с полуслова, это уже становится одна команда. Так что, ему доверю. Но я же буду все равно следить. Приеду, скажу: "Так, Сань, подвинься!".
Николай Владимирович, вы много бываете за границей. Действительно ли есть чем гордиться русскому театру или это уже такой миф устаревший?
— Русскому театру есть чем гордиться. У нас замечательная актерская школа. Есть замечательные театры. Но это когда говоришь в общем. Как говорил Салтыков-Щедрин, жизнь — как солянка в придорожном трактире. Хлебаешь все подряд — нормально. А начнешь присматриваться — плохо становится.
Вообще средний уровень нашего артиста гораздо выше уровня американского и немецкого. И у нас есть репертуарные театры! Большая часть спектаклей в Германии: сыграли 10-15 раз и забыли, ставим следующий. Может и 3-4 раза, если зрителей нет. Театр вообще не играет никакой роли. Это у нас трибуна. А там театр должен развлекать и успокаивать. Так что… мне ближе, конечно, русский реалистический театр. Но… Но! В нем надо много чего-то перестраивать, чего-то делать…
- Вы очень востребованный драматург и режиссер, но ваша творческая судьба связана с Екатеринбургом. Почему вы не рванули в Москву?
— Может, от какого-то бытового тщеславия… Поначалу я работал артистом в театре — все меня знали, я достаточно много играл. А мне это приятно, потому что я в детстве мечтал стать рок-певцом, рок-звездой. Хотел выйти на сцену, как Алла Пугачева, и петь, чтобы меня все любили и цветами закидывали.
Потом уехал в Германию, полтора года там прожил в 91-93 годах и мог бы остаться. Но соскучился по родине, по России по нашей. Вот будь она проклята, и говно на каждом шагу, но нет в мире ничего лучше этой замечательной, великой и прекрасной страны.
А потом было уже как-то поздно, потому что не собрался вовремя. Сейчас мне скоро уже 50 лет, уже не уедешь потому что. Ну, видите, я очень тщеславный… Вечером после репетиции заходишь в магазин, продавщица говорит: "Ну, как ваши кошечки? Как вы живете, что с театром, скоро у вас премьера?". Охранник говорит: "Автограф оставьте". Идешь по улице: "Здрасьте, — все говорят, — здрасьте!". Говорю: "Здрасьте-здрасьте!". Меня там все, в этом двухмиллионном городе, каждая собака знает, а это как-то решает многие проблемы моего театра. Надо было электричество сделать в театре. Заходишь: "Здрасти!" — "Ой, здрасти, что вам надо?" — "Да вот надо…". Обычно два месяца сделают, а нам за два часа. Ну, как-то так. Я в этом городе как рыба в воде. В Москве к вечеру мне хочется взорвать этот город проклятый, это метро, всю эту суету, этих великих артистов. К вечеру мне хочется домой. Дома тихо, спокойно, дома хорошо.
И потом, Лев Толстой жил в Ясной Поляне, и Ясная Поляна стала центром мира. Какая разница, где ты живешь? Никакой разницы нет.
11.09.2007